Ив. Соколов

 

ОЗЕРО КРАСНОЕ

 

Рыболов... Людей, называющих себя этим словом, очень мно­го, может быть, миллионы. Невозможно их всех сосчитать, да и незачем: уж очень пестрый состав этой армии — в один строй не поставишь. Но у всех у них. есть общее — любовь к природе. Рыболовов, как и охотников и туристов, неудержимо влекут к себе необъятные просторы родной земли.

Однако есть рыболовы, которые не любят бродить и искать: они признают только «свое» место на «своей» реке или озере. Для них, если нет поплавка на воде, нет и рыбалки. На завет­ном месте все знакомо удильщику, все досконально изучено; и «капризы» рыбы, и таловый куст на берегу, и кувшинки на воде, даже птицы и зверушки, живущие вблизи насиженного места, привыкают к такому рыболову и не боятся его. Такие рыболовы особенно ревниво берегут полюбившиеся места. И как велико бывает их возмущение и обида, когда обнаруживается, что сде­ланное со всеми удобствами сидбище над водой оказывается ра­зоренным или захламленным, случайно нашедшими его, равно­душными людьми!

Как-то работал я в Алтайском крае в селе Быстром Истоке, что на Оби. В соседнем доме жил рыболов. Это был замкнутый, неразговорчивый человек. Три года мы знали друг друга, но так как-то и не подружились. На приглашение пойти на рыбалку вместе он отвечал, что в этот раз вообще не пойдет рыбачить. Но частенько я видел, Как и «в этот раз» он возвращался домой с уловом. Тогда я понял: не хочет человек показывать свое за­ветное место.

И вот однажды зашел он ко мне и говорит:

— Уезжаю отсюда. Совсем уезжаю,— как бы извиняясь за прежнюю отчужденность, он продолжал: — Рыбачил на озере Красном. Карася там много. Ходите на мое место — всегда с ры­бой будете.

От села до озера было недалеко, километра четыре. Однако найти его в приобских лугах среди зарослей кустарников, луго­вых полян, многочисленных озер и болот было довольно трудно. Но сосед дал мне подробное указание.

За окраиной села я вышел на едва заметную тропинку вдоль столбов телефонной линии, дошел до столба с отметкой «47», свернул влево, пересек узкую полосу кустарника, прошел луго­вую поляну с ярким зеленым бугром и за высокой стеной густо­го тальника и редких берез увидел, наконец, озеро.

Оно было невелико: полкилометра в длину и метров пятьде­сят-семьдесят в ширину. Заросшие кустарником берега надежно укрывали его от любопытных глаз. По едва заметным признакам нашел я в кустах указанное место: невысокая сухая площадка в несколько квадратных метров в полукруге кустов и берез, у воды — узкая полоска осоки, на воде — листья белой кувшин­ки, а за ними — чистое плёсо темной воды. На противополож­ном берегу — заросли черемухи, тальника, а в воде — стена тростника и рогоза. Трудно представить себе более удобное, уютное и укромное местечко для рыбалки.                          

Много раз бывал я с тех пор на озере Красном и сам полю­бил его.

Первые дни июня. На Алтае это конец весны и начало лета. Полая вода только что ушла с лугов. Буйно растут травы, моло­дая листва на деревьях блестит яркой, весенней зеленью, она еще не приобрела темно-зеленого, летнего, цвета. Отцвела черемуха, длинными полосами по мокрым лощинам цветут заросли облепихи, белыми шапками стоят кусты калины, зацвел шипов­ник — наступила пора ужения рыбы в озерах.

В яркий, солнечный полдень, добираясь до озера, мне при­шлось три раза выше коленей переходить узкие лощины, зали­тые водой. Вода в них теплая, земля на тропинке приятно греет босые ноги; на припёке от кустарников веет теплом и ароматом цветов, от зеленого блеска и пестрых цветов рябит в глазах. Молодая трава, кусты и деревья, насекомые и птицы — все жи­вое купалось и нежилось в лучах солнца.

Я пришел к озеру и обрадовался ему, как старому другу по­сле долгой разлуки. Озеро, еще не приняло свой обычный вид: вода в нем стояла высоко, водная растительность полностью не развилась, — многие светло-зеленые листья кувшинок не вы­шли на поверхность и отчетливо видны в светлой воде, камыш и рогоз только на полметра поднялись над водой, трава на бе­регу свежа и не измята, кусты и деревья, отражаясь в воде, смешивали с голубизной неба свой чистый зеленый цвет. Озеро выглядело светлым и молодым. На месте рыбалки в полукруге кустарника было жарко, но дышалось свободно и легко.

Забросил удочки. Поплавки, как обычно, были метрах в пяти-шести от берега. Никто из обитателей озера не нарушал покой воды. Две серенькие птички тревожно пищали, перелетая с ветки на ветку: рядом в кустах у них было гнездо. Хрипло вскрякивая, пролетели два красавца селезня — разыскивали затаившихся на гнездах уток. Поклевок не было. Птички успо­коились и принялись за свои дела.

Я сделал небольшой шалаш, собрал дрова, вскипятил чай и только часов в семь вечера осмотрел удочки: все было цело — никто не соблазнился моими червями. Тогда я убавил глубину на одной из удочек и забросил ее в метре от берега. Че­рез несколько минут поплавок задрожал, закружился и поплыл вдоль берега... И вот на берегу темно-золотистый, почти круглый карась величиной в ладонь. Я бросил в воду несколько штук порванных червей, и сразу же со дна пошли пузыри, стали вздрагивать плавающие листья травы. Осторожно опуская леску сверху, я поймал еще шесть таких же карасей, и поклевки пре­кратились.

С закатом солнца пришла прохлада, но нагретому за день телу она была приятна. Надоедливо жужжали и кусали ко­мары. Выкурив их из шалаша и закрыв вход, я рано улегся спать, но уснуть долго не мог: короткая ночь была полна ясных и загадочных звуков, С шумом и свистом пролетели утки; два коростеля соревновались в хриплом скрипе; будь, будь, бук — слышалось от берега. Долго, пока я не спугнул, шелестели ли­стья и сухая трава в углу: кто-то настойчиво хотел пролезть в шалаш. Рядом вдруг зашумела листва кустов, треснула сломанная ветка. Я вылез из шалаша. В полумраке предрассвет­ной зари никого не увидел, и было непонятно: человек или зверь прошел или ветер прошумел в кустах?

В глубине рыба не брала. Около берега в траве, как и нака­нуне, ловился только некрупный золотистый карась, Я поймал штук двадцать и отправился домой.

Июль. Лето в разгаре. Скошены травы, на полянах стога сена, в темно-зеленой листве кустарников видны поспевающие ягоды; не слышно пения птиц, на лугах тишина.

На озере вода немного села, травы выросли, стали гуще, цветут белые и желтые кувшинки; прыгают и кружатся водомер­ки, летают стрекозы, уничтожая комаров и мошек, хищный жук-плавунец всплывает к поверхности воды со своей добычей, иг­рает рыба — озеро живет по-летнему.

Сегодня я пришел на озеро слишком рано. Небо затянуто тучами, зари не видно — кругом полнейшая темнота. Ожидая рассвета, услышал частые, глухие всплески рыбы — играет ка­рась. Он, как известно, не отличается резвостью, поэтому я снял с одной удочки грузило и поплавок, ощупью налепил на крючок шарик из ржаного хлеба и забросил лесу в темноту. Можно представить себе, как медленно тонет хлебный шарик, так медленно, что даже неповоротливый карась успеет его схва­тить. Изредка поднимаю кончик удилища и снова опускаю. Че­рез некоторое время вынимаю лесу и вновь забрасываю. И вот, поднимая кончик удилища, внезапно чувствую на нем тяжесть. Легкая подсечка, и, ощущая на пружинящем удилище редкие, мягкие толчки, я медленно веду рыбу к себе. Через минуту у са­мого берега вынимаю из воды руками полукилограммового ка­рася.

Пока было темно, я поймал еще двух крупных карасей, а когда рассвело — перестали брать: ушли караси с чистой воды к траве. Кончилась ловля в темноте, начался утренний клев.

Рассветало. Стали видны листья кувшинок, пучки рогоза, вздрагивающие листья на воде, поднимающиеся пузырьки со дна — жирует карась в траве.

Две удочки я забросил на глубину три метра, одну — вполводы. Насадка — навозный червь. Вскоре один из поплавков, подпрыгивая, медленно двинулся к листу кувшинки, одновремен­но второй поплавок приподнялся, затем наклонился и косо ушел в воду. Одного за другим я вытащил двух карасей: крупного серебряного и поменьше — золотистого. После вываживания рыбы клев на несколько минут прекращался, а потом с пере­рывами продолжался часов до семи утра.

Днем карась, как правило, не брал, но наблюдались случаи хорошего клева и днем, когда на озере от ветра была Мелкая рябь, шумели и качались прибрежные кусты и, очевидно, падали на воду насекомые.

Если рыба не ловилась, я с одной удочкой и котелком шел к небольшому круглому озерку, почти сплошь затянутому ряс­кой Кончиком удилища делал в ней «окно» и на самый малень­кий крючок с обрывком червяка ловил озерного гольяна.

На гольяна смело и жадно брал темно окрашенный ровный, двухсотграммовый, окунь. На червя же он попадался очень ред­ко. Часто можно было видеть, как в светлой воде медленно, сверкая бронзовым боком, опускался гольян, а навстречу ему стремительно поднимались несколько окуней, один из них хва­тал гольяна, поворачивался хвостом вверх и уходил в глубину, сопровождаемый стайкой полосатых хищников. Окунь с переры­вами ловился почти весь день. Иногда брала некрупная щука, но без металлического поводка ее редко удавалось взять

В осенние месяцы рыба на озере ни на червя, ни на хлеб не ловилась. Даже живца невозможно было поймать: гольян не брал. Он, как и карась, зарылся в ил. Озеро в желто-оранжевой рамке кустов и деревьев выглядело нарядным, но безжизнен­ным: уже никто не нарушал его торжественный покой. Трава, по краям озера от легких утренних заморозков, покраснела. Крас­нота придавала озеру еще большую нарядность, которая, воз­можно, и послужила основанием для его названия, хотя многие сибиряки под словом «красное» одновременно подразумевают и «красивое».

г  Пермь

X