В. Буйный

 

 ЗА ГОЛЬЦОМ

 

Катер отваливает от причала Мурманского морского вокзала и, разводя усы бело-зеленых волн, берет курс на Мишуково. Через сорок минут хода — пристань. Здесь полно судов. Какая-то вспомогательная посудина с серыми бортами, грузовой теп­лоход, рыболовный траулер и до десятка морских катеров стоят, тесно прижавшись друг к другу. Проходим через многочисленные палубы, спускаемся на берег. Тропа тянется под высокой, нависшей над заливом каменной грядой.

На прибрежной полосе среди валунов и выступов розового гранитного массива — груды хлама, выброшенного приливом: поломанные весла, ящики, рваные спасательные пояса с высы­пающейся пробковой крошкой, спутанные канаты.

Через час, свернув влево, лезем по вязкому мху, пробиваясь через заросли карликовой березы и вереска. Широкая серая по­лоса морского залива круто уходит вниз, гудки судов приглушенно всплывают у нас за спиной.                                               

Долгая ходьба по болотной тропе вызывает ощущение, схо­жее с оскоминой. Качаешься на зыбкой моховой подушке, и го­лова начинает кружиться, а в коленях такая же боль, как в зу­бах после брусники или клюквы. А тут еще резкий, дурманящий запах багульника.

Озеро — за грядой, широко вздувшейся между болот. На спу­ске блеснула речка; она должна довести нас до Пулонгского озера.

Решаем отдохнуть и заодно опробовать свои рыболовные снасти. В холодной прозрачной воде стремительными бросками ходит некрупный хариус. По широкому разливу, взбивая струи сбегающей по камням воды, тяжело плещет рыба крупнее. Червь, которого мы припасли для гольцов, не соблазняет ха­риуса.

  Ничего, обхитрим! — говорит сопровождающий нас мурманчанин, художник Тимохин.

Он лезет в реку и, перевернув глыбу полосатого гнейса, сби­вает приставшие к ней маленькие, склеенные из песчинок ку­колки. В куколках — серовато-белые личинки ручейника.

  Попробуйте-ка.

Проба оказывается успешной: хариус жадно хватает лако­мую еду. Оставив нас, приезжих, Тимохин собирает свое семиметровое удилище и разматывает катушку.

 Нырок,— показывает он нам серое перышко  на   крючке. Вскинутое лесой, перышко ложится между водяными валами на разливе. И сразу слышится всплеск. Мы видим, как, сбегая с катушки, леса начинает порывисто метаться   из стороны   в сто­рону. Не оборачиваясь, Тимохин сообщает:

  Кумжа!

Он делает подсечку и начинает медленно выбирать снасть. Рыба бросается вправо, влево, но полумиллиметровая жилка надежно держит ее. И вот мы разглядываем пятнистое, тускло серебрящееся тело рыбы. Походный безмен показывает полтора килограмма. Тимохин снова забрасывает свой «нырок» и опять вытаскивает кумжу.

На озере мы, гости, выбираем место на глубокой воде. Сразу от берега дно как бы проваливается куда-то, и поплавки удочек подняты под самые концы удилищ. По нашему мнению, место отличное. Но проходит полчаса, час, а гольца нет. Со стороны небольшого залива слышится свист Тимохина. К нашему удивле­нию, выбранное им место совсем мелкое — метр-полтора. Тимо­хин стоит на широком, отшлифованном водой розовом валуне. Взмахивая удилищем, он делает заброс, и тяжелый поплавок, сматывая с катушки лесу, летит далеко в залив. Поклевка сле­дует немедленно. Поплавок резко дергается, стремительно уплывая от берега. Тимохин крутит катушку, а поток поднимает удилище, вываживая добычу.

Мы пристраиваемся рядом. Однако дело у нас по-прежнему не идет. Художник осматривает наши удочки. Качает головой

  Голец жаден, но на такую лесу не пойдет. Ноль шесть! Это же канат!

Достав из своей сумки катушку с тоненькой (0,15) жилкой, отрезает два двухметровых куска.

  Привязывайте к своим канатам,— смеется он — Но рань­ше проденьте вот это.

Скользящий поплавок. Вырезанная из пенопласта сигара по­плавка свободно ходит по лесе, продетой через продольный канал. В утолщенном конце сигары залит свинец. При забра­сывании такой груз далеко уносит конец лесы с крючками. Под тяжестью крючков с наживкой и грузила-дробинки леса сбегает, пока поплавок не упрется в резиновый узелок, фиксирующий заданную глубину.

Теперь наши крючки, подвязанные к тонким поводкам, летят так же далеко, как и у Тимохина. И клюет у нас так же. Заброс, поклевка, подсечка — и ярко окрашенное брюшко рыбы, точно радуга, вспыхивает над водой. Червяка, едва коснувше­гося воды, мгновенно атакует целая стая гольцов.

В заливе стоит рябь. Ее устойчиво поддерживает ветерок, с белых, как крыло чайки, тучек, нескончаемым потоком, тянущихся в сторону моря. Поплавки дробно качают­ся на мелкой волне, и клев обнаруживается, лишь, когда они, стремительно дергаясь, разводят водяные усы.

По времени сейчас глубокая ночь. А золото полярного солн­ца плавится в кипящем серебре озера.

Но вот Тимохин озабоченно глядит на небо. Пунктир облаков вдруг оборвался. Последняя тучка, будто огромная белая птица, пронеслась над озером. Ветер стих.

Художник решительно сматывает лесу, разбирает удилище.

  Все. Гольца больше не ждите.

Верно. На успокоившейся воде наши поплавки лежат не ше­лохнувшись. Кончилась рябь, а с нею и клев.

Ожидая, когда закипит уха, мы смотрим на пылающее в ко­стре смолье, а перед глазами все еще поплавки, ныряющие в позолоченную волну,

 

X